Любили в России поражать проклятых империалистов своими достижениями на пути построения коммунизма, ох, любили! Вот и поразилась американка Хава Вулф, прилетев после полувековой разлуки в гости к сестре Соре. Изумилась до легкого шока, сравнив убогое существование строителей бесклассового общества со своим, приятно насыщенным, обеспеченным и беззаботным.

Сора Абрамовна с внуком Борей проживали в четырнадцатиметровой комнате коммуналки, зато в самом центре большого украинского города. Жили вдвоем, довольствовались лишь необходимым, но не сетовали: веселыми и оптимистичными людьми были бабка с внуком, а еще и духовно близкими.

Боря учился в престижном и трудном институте. Про героическую эпопею поступления в "процентный" вуз лучше не рассказывать, тяжко пришлось, но выдюжил неизбалованный еврейский мальчик, талантливый и целеустремленный, и даже сразу получил повышенную стипендию. А бабка Сора имела от государства какие-то копейки за умершего мужа, потому как сама никогда не работала, домохозяйничала.

Многолетние навыки на старости лет пригодились: мальчик всегда был сытым, а это для еврейской бабушки самое главное. Вставала Сора в пять тридцать утра и уже через полчаса подходила к "коровке", цистерне с молоком по восемнадцать копеек за литр против двадцати шести магазинного в бутылках. Очередь выстраивалась уже за ней, Сорой. Покупала два литра разливного молочка на весь день, готовила изумительные варенички с самодельным творогом (себестоимость - тоже копейки), картофельные оладушки, горячий завтрак внучку любимому. На обед варила супчик из курицы (лимит жесткий - одна кура на четыре дня), Бореньке - пулочку с жареной картошечкой, сама довольствовалась крылышком или шейкой. Позволяла и фрукты с базара, самые дешевые, конечно же, но витамины и в дешевых водятся. Что-что, а алиментарная дистрофия (истощение от голода) ученому юноше не угрожала.

Экономила, на чем могла, носила одно пальто уже лет двадцать, еще после войны пошила, зато у внука имелись: курточка теплая на ватине (из дедовой перешитая), черный костюмчик (изрядно потертый), ботинки целые и пара всегда чистых рубашек, не хуже других парень одет по тем временам был. В комнате всегда чистота, ни пылинки, форточка открыта - на третьем этаже воздух посвежее, старинный буфет блестит, постным маслом натертый, чудом сохранившиеся дореволюционные часы знаменитой фирмы "Павел Буре" хрипло отбивают время, создавая привычный звуковой фон - "нищий уют" по определению незаслуженно забытого поэта Дмитрия Кедрина.

Вот в эту атмосферу и окунулась по приезде семидесятилетняя Хава. Младшая, Сора, вытрясла все скромные запасы и в грязь лицом не ударила: свою знаменитую фаршированную рыбу выставила, ну и к ней еще массу вкусных вещей. Поплакали, повспоминали, поужинали. Боря, посидев с бабушками немного, смылся по своим делам, а старушки заговорили на "бэнэмунэс" и выяснили уйму взаимно интересного из прошлого, а уже потом обсудили серьезные проблемы и возможные перспективы. Проводила Сора сестру до гостиницы "Интурист", где поселилась американка, вернулась домой и застыла за столом в ожидании внука. А вот и он, легок на помине. Стройный, черноглазый, щеки горят с мороза - залюбовалась Сора внучком, налила парню чаю горячего и потихонечку начала расспрашивать о том о сем, незаметно направляя разговор в желаемое русло.

- Боренька, а что бы ты сказал, если бы тебе вдруг предложили учиться в Америке?

- Я бы, бабуля, посмеялся от души. Нереальные предложения меня только забавляют, и я стараюсь не сосредотачиваться на глупостях, ты же знаешь, я по жизни практик, технарь, - Боря непосредственно расхохотался. - Не обижайся, бабуля!

Сора Абрамовна потупилась и закрыла тему, но оказалось, не навсегда. Назавтра двоюродная бабка Хава устроила парню допрос с пристрастием. Здесь присутствовали мотив вспыхнувшей симпатии к дальнему родственнику и характерная для американских евреев жажда альтруистической деятельности. За вечерним чаем с пирогами Хава, доброжелательно улыбаясь, обратилась к Боре:

- Жаль, что ты не знаком с моим внуком Рики. Он - твой ровесник и такой же "а босяк", уже третью машину разбил, не буду ему пока ничего покупать, избаловался, негодник. Учится, правда, хорошо. Он - в Колумбийском университете, на юридическом. Скажи, мой мальчик, ты бы хотел там учиться?

Боря хмыкнул и поперхнулся струделем:

- Уважаемая тетя Хава, начнем с того, что я не совсем как Рики. 

Я еще даже велосипеда не разбил за отсутствием такового. А мой институт ни в чем не уступит вашему университету, я доволен и учебой, и будущей профессией.

- А я, признаться, хотела забрать тебя с собой. Я согласна оплатить твое обучение. Подумай хорошенько, ингелэ! - Хава недоуменно поморщилась.

Боря в популярной форме объяснил доброй американке невозможность принятия ее предложения ни сейчас, ни в ближайшем будущем, а в конце монолога заявил категорически:

- Я очень люблю свою бабушку и никогда с ней не расстанусь, - обе старушки заплакали от нахлынувших чувств.

Разочарованная Хава убыла в свою скромную (всего шесть комнат) квартирку в Бруклине, а Сора Абрамовна с внуком зажили по-прежнему. Шел шестьдесят шестой год, кровавой расправой в Праге пока не пахло, но гайки ощутимо закручивались. А через три месяца посыпалась "манна небесная" - посылки. Чего только не высылала заботливая Хава! К счастью, ничего такого, что могло бы заинтересовать всесильные органы, рьяно выискивающие на местах губительную крамолу из капиталистического зарубежья. Слала миссис Вулф лишь умопомрачительные шмотки, слала "прицельно", проконсультировалась, очевидно, у знатоков, однако глобальная идеологическая диверсия ну никак тут бдительным чекистким оком не просматривалась. "Не каждый и в Америке такие одежды носит", - по крайней мере, так казалось непритязательному комсомольцу Боре. На самом деле, заурядный ширпотреб, уцененный товар с банальной распродажи, но в то время, в большом украинском городе любые фирменные вещи с заграничными "лейблами" и "брентиками" ценились дороже золота.

Несведущая в конъюнктуре Сора Абрамовна продавала "лишнее" по смешной цене признательным соседям, все жильцы "счастливой" квартиры ходили в штатовском прикиде (тогда, правда, этого слова не было), а на расфуфыренного Борю стали с явным интересом поглядывать центровые девицы. Материальное положение маленькой семьи заметно улучшилось, даже новый диван взамен древнего - послевоенного Боре купили. Живи и радуйся, но по прошествии года щедрый источник иссяк - Хава скоропостижно скончалась. В последней посылке Сора, к своему величайшему удивлению, обнаружила только одну вещь, но какую - совершенно потрясающую "боярскую" шубу из коричневого мутона и с бежевым шалевым воротником.

Стояла холодная зима. По вечерам Сора Абрамовна выходила на улицу "прогулять" шубу, что вызывало откровенную зависть многочисленных знакомых. Но невозмутимая женщина не реагировала, а степенно прохаживалась по своему кварталу. На шубу никто не покушался ( чай, не гоголевское время, ассоциации с "Шинелью" не проходят), однако недовольный ропот в адрес "зажравшихся богатых жидов" прослушивался.

А старой Соре наплевать! Заслужила за свою нелегкую жизнь право пофорсить хотя бы на склоне лет. Боря частенько издали наблюдал за бабушкой, радовался появившемуся "величию" и положительным эмоциям у дорогого человека. На всю дальнейшую жизнь с ним останется щемящее, колющее в сердце видение: маленькая, сухая старушка в длинноватой коричневой шубе с подвернутыми манжетами гордо вышагивает по вечерней заснеженной улице. Почему-то именно такая, нарядная и величественная, бабушка Сора впоследствии навещала любимого внучка в его тревожных снах, а с ней приходило успокоение.

Недолго поносила шубу Сора Абрамовна, начала слабеть все сильнее и мысленно настроилась на окончание земных трудов. Внука огорчать не хотела, сдала анализы потихоньку, и подтвердились ее самые страшные предположения. Лечиться не было ни сил, ни желания, знала, что бесполезно. Вот тогда и развернула старушка бурную деятельность по продаже семейного достояния, аукцион устроила. Желающих объявилось достаточное количество, цену давали хорошую, но упрямая Сора хотела продать уникальную вещь только понимающему человеку. Боря ни о чем не догадывался, он тем временем впервые в жизни влюбился.

Предмет его юношеского обожания проживал на соседней улице, но был практически недосягаем. Студентка факультета иностранных языков, Мирочка Рубина - единственная дочь обеспеченных и не в меру строгих родителей, красавица от рождения, любовно взлелеянная и зорко оберегаемая. Синеглазая, ярко-рыжая, броская и шикарная - не ровня бедному (хоть ныне и разодетому в "штатовские" вещи) студенту Боре, родители хотели для нее только перспективного стоматолога или преуспевающего адвоката, на худой конец - завмага, а что им жалкий инженеришка за сто двадцать в месяц, голь перекатная. Сию информацию парень собрал быстро, "еврейское радио" оповестило с удовольствием и неприкрытым злорадством. Реалист Боря не тешил себя надеждой на взаимность, но мечтал хотя бы о том, чтобы неприступная Мирочка узнала о его существовании. А она, конечно же, знала о тайном воздыхателе почти все (сосед, как-никак, плюс пресловутое "еврейское радио"), но виду при случайных встречах никогда не подавала.

А тут слухи о продаже необыкновенной шубы дошли до мамы Мирочки - Софьи Яковлевны, дамы важной и себе на уме, и нанесла она визит на предмет знакомства и предполагаемых торгов. Рассказала Соре Абрамовне о дочке-красавице, умнице-отличнице и изъявила желание посмотреть шубу. Шуба восхитила немало повидавшую Софью Яковлевну, и "богачка" сумела уговорить до сих пор неподдающуюся владелицу импортного одеяния. Все очень просто: проницательная Сора почувствовала интуитивно, что ее согласие сможет каким-то образом определить судьбу любимого внука, поэтому сопротивлялась лишь для приличия, цена же ее особенно не волновала. "Сделка века" была заключена, женщины расстались довольными.

Боря не заметил исчезновения шубы, да и весна пришла, потеплело как-то сразу вокруг, а внутри, в душе влюбленного юноши постоянное томление начало давать острые, испепеляющие вспышки. Но о Мирочке бедняга только вздыхал, подойти никак не решался. А Сора Абрамовна чувствовала себя все хуже, сохла прямо на глазах, но обязанности домохозяйки по привычке выполняла, хоть и с большим трудом. Успела вовремя и удачно продать ювелиру сережки с маленькими бриллиантиками, которые не снимала со дня свадьбы, подарок покойного мужа Яши берегла как святыню. Но Бореньке-то деньги после всего, ой, как нужны будут, так что выбирать не пришлось. Через неделю после расставания с заветными сережками Сора поутру не проснулась, жила тихо и отошла тихо...

Советские танки беспрепятственно вошли в Прагу, тревожно и муторно стало порядочным людям всех стран. В России праведные порывы беспощадно гасились, но поздно - благородные и мятежные души пробудились от идеологической спячки. Боря задумался о будущем всерьез, доброй советчицы рядом уже не было, но ведь и он не маленький, двадцать один год, мужчина. Искал истину Боря недолго, диссидентская литература гуляла по городу, невзирая на искусные кэгэбэшные препоны и капканы. Просветился парень и наметил себе цель: всеми правдами и неправдами смыться "за бугор", тем более, что муссировались слухи о "зеленой улице" для евреев. И пошел он по знакомой многим репатриантам тех суровых лет стезе: кружок изучения иврита, чтение Жаботинского и Герцля, постижение Торы и иудейских традиций. В результате, проникся Боря животворно революционным духом сионизма и уже не мыслил себя вне Израиля. На рожон особенно не лез, а судьба сироте благоприятствовала, и попал Боря "в струю". Вот тогда-то и пригодилась заначка предусмотрительной бабушки Соры, да еще и как пригодилась. Оплатив полученное высшее образование, легко выехал и без особого напряга очутился молодой инженер Боря в Иерусалиме. Мало тогда счастливчиков было, но уж они-то ценили свою удачу по-настоящему.

Три года спустя январским холодным днем шагал Боря сквозь лениво падающий снежок по улице Яффо на встречу с работодателем. Обгоняя, задел плечом какую-то женщину. Оглянулся с традиционным "слиха" и обомлел. Сначала бросилась в глаза бабушкина шуба, а потом знакомое и по-прежнему любимое лицо.

- Мирочка! Неужели это ты? Я глазам своим не верю!

- Откуда вы меня знаете? - не разглядев прохожего, удивилась молодая женщина.

- Я тебя знаю всю свою жизнь и всю свою жизнь тебя люблю! Не удивляйся, прежде я не решался к тебе даже подойти, но здесь, в Святом городе, в нашем Иерусалиме я не могу не признаться!

Боря рассказал ошеломленной бурным натиском Мирочке все о своем пути в благословенный Израиль, о своей долгой, не исчезнувшей любви к ней, единственной, а затем, внимательно рассмотрев шубу и сопоставив некоторые факты, высказал предположение, что Мирочкина достопочтенная мама наверняка была знакома с его почившей бабушкой Сорой.

Ничего не оставалось, как продолжить беседу в ближайшем кафе, намеченное трудоустройство было вытеснено нахлынувшими воспоминаниями и откровениями. Потом, держась за руки, пошли в гости к Мирочке, она проживала с родителями в четверти часа ходьбы. Родители неожиданно обрадовались "бедному" земляку и радушно приняли сияющего парня. А потом еще несколько визитов к Рубиным и скромная свадьба. В нашей стране нет такого уж очень дифференцированного подхода к порядочным женихам, и в волшебном городе Иерусалиме иногда происходят чудеса: еврейские родители не рассматривают будущего зятя только через призму полезности и материального статуса, а верят в искренность чувств, вот уж действительно, чудеса!

Остается только сказать, что Боря с Мирочкой живут в счастливом браке уже почти тридцать лет. Вырастили двух замечательных сыновей. Борю в войну Судного дня ранило шальным осколком, ослеп солдат на один глаз, но работает по профессии, на производстве его высоко ценят. По-прежнему красивая Мирочка преподает английский язык в тихоне. Когда у Бори хорошее настроение (почти всегда!), он дает маленькой внучке Сореле поиграться кусочком коричневого меха, утверждая, что этот кусочек меха волшебный: "прикоснешься к нему, и сбудется твое самое заветное желание".